Храм Василия Блаженного в русской литературе

Несмотря на свою многовековую историю, храм Василия Блаженного особым вниманием со стороны литераторов отмечен не был. А то, что было написано, в большинстве своем носило прозаический характер, впрочем дошли до нас и высокохудожественные поэтические строки. Пушкин Одним из первых, кто обратил внимание на храм Василия Блаженного, был А. С. Пушкин. Хотя Пушкин больше интересовался не самим собором, а связанными с ним событиями и людьми, в частности двумя московскими юродивыми – Василием Блаженным и Иоанном по прозванию «Железный колпак». Интерес этот возник с началом работы над «Борисом Годуновым»: Пушкин упоминает об этом в своих письмах из Михайловского. Первый раз в письме Жуковскому: «Одна просьба, моя прелесть: нельзя ли мне доставить или жизнь Железного колпака, или житие какого-нибудь юродивого. Я напрасно искал Василия Блаженного в Четьих Минеях – а мне бы очень нужно». Второй раз в письме Вяземскому: «Благодарю от души Карамзина за Железный колпак, что он мне присылает; в замену отошлю ему по почте свой цветной, который полно мне таскать. В самом деле, не пойти ли мне в юродивые, авось буду блаженнее! Сегодня кончил я 2-ую часть моей трагедии – всех, думаю, будет четыре». Железный колпак Пушкину действительно пригодился, именно он явился прообразом юродивого Николки в «Борисе Годунове». А сама сцена с юродивым происходит на площади перед собором. И хотя Пушкин никак не называет ни собор, ни площадь, Покровский собор, несомненно, угадывается. Лермонтов Более пристально на храм Василия Блаженного взглянул Лермонтов. В 1834 г. по заданию преподавателя русской словесности Школы юнкеров В. Т. Плаксина он написал прозаическое сочинение «Панорама Москвы». Это описание нашей древней столицы при взгляде с верхнего яруса Ивана Великого, охватившее, конечно, и храм Василия Блаженного. Лермонтов со своей странной любовью к отчизне первым заметил и описал трещину, образовавшуюся между дворянством и народом; тем интереснее его оценки, они опередили время и во многом определили дальнейшее бытование мифа о соборе. Что же интересного увидел и почувствовал Лермонтов? Сначала он заметил, что церкви Василия Блаженного «дивятся все иностранцы» и что ее «ни один русский не потрудился еще описать подробно». Вспомним здесь пушкинское: «Мы ленивы и нелюбопытны». Далее Лермонтов сравнивает храм с древним Вавилонским столпом, центральную главу – с хрустальной граненой пробкой старинного графина, второклассные же главы представляются отраслями старого древа, пресмыкающимися по обнаженным корням его. Несмотря на кажущуюся отдаленность образов (Вавилонский столп – пробка старинного графина – отрасли старого дерева), картина складывается довольно отчетливая. В ней, как в душе народа, прекрасно уживаются и библейская старина, и повседневность, и природное начало. Заканчивается описание храма загадочной концовкой: «Весьма немногие жители Москвы решались обойти все приделы сего храма. Его мрачная наружность наводит на душу какое-то уныние; кажется, видишь перед собою самого Иоанна Грозного – но таковым, каков он был в последние годы своей жизни!» Сам Лермонтов так и не смог объяснить причину этой мрачности, сделал лишь попытку связать ее с царем Иоанном IV, но ответа в прошлом так и не нашел. Лермонтовские раздумья впоследствии вылились в «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», впрочем, это совсем другая история. Но провидческий дар не обманул поэта, мрачность проявилась в грядущем. Бунин Драматичным отблеском былого промелькнул храм Василия Блаженного в творчестве Бунина – последнего представителя дворянской литературы. Лирического героя Бунина и народ разделяет уже не трещина, а пропасть. Так, в «Жизни Арсеньева» главный герой, испытывая чувство своей страшной отделенности от всего окружающего, приезжает в Москву и дивится на Василия Блаженного. Теперь, если взглянуть на храм Василия Блаженного как на воплощение народного духа и вспомнить лермонтовское утверждение, что церкви Василия Блаженного «дивятся все иностранцы», получаем, что герой Бунина тоже из их числа. Кстати, в подобной ситуации оказался и Есенин: «В стране своей я словно иностранец». Такое же отстранение испытывает и герой рассказа «Чистый понедельник»: «Странный город! – говорил я себе, думая об Охотном ряде, об Иверской, о Василии Блаженном. – Василий Блаженный – и Спас-на-Бору, итальянские соборы – и что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах...» Здесь можно лишь с грустью констатировать, что связь бунинского героя с народом утрачена безвозвратно, ведь даже коренные русские храмы представляются ему творениями итальянских мастеров. Неудивительно, что при таком раскладе настал «России черный год», как и предсказывал Лермонтов. Но, храм, слава Богу, устоял. Дмитрий Кедрин И уже совсем по-другому осмыслил образ храма Василия Блаженного Дмитрий Кедрин в своих «Зодчих». Наконец-то храм воплотился в поэзии. Появление этого произведения в 1938 г. в Советском Союзе удивительно и, в то же время, закономерно, должны были произойти революционные потрясения, чтобы храм предстал в новом свете. Кедрин обратился к прошлому и не прогадал. Сюжет основан на легенде немецкого путешественника Адама Олеария, изложенной в книге «Описание путешествия Голштинского посольства в Mосковию и Персию»: «Вне Кремля в Китай-городе, по правую сторону от больших кремлевских ворот стоит искусно построенная церковь Св. Троицы, строитель которой, по окончании ее, ослеплен был тираном, чтобы уже впредь ничего подобного не строить». (Олеарий не ошибся, первоначально храм действительно был посвящен Святой Троице.) Кедрин внес изменения в легенду: у него зодчих двое, что более соответствует историческим реалиям (Барма и Постник), и они при этом были безвестными. Сразу стоит заметить, что к поэтическому тексту Кедрина нельзя подходить с исторической точки зрения, исторические реалии здесь условны, как, впрочем, и сама легенда (по крайней мере, мотивация действий царя Иоанна в ней весьма сомнительна). Нас более интересует великолепный образ храма, созданный поэтом: И уже потянулись Стрельчатые башенки кверху. Переходы, Балкончики, Луковки да купола. И дивились ученые люди, Зане эта церковь Краше вилл италийских И пагод индийских была! Что касается сюжета, хотелось бы отметить два момента. Первый: строительство церкви начинается в субботу на Вербной неделе, т. е. день, когда по преданию Господь воскресил Лазаря. Можно, конечно, посчитать это случайностью, но слишком уж заманчив мотив воскрешения, ведь и поэт, подобно Господу, воскрешает то, что уже вроде бы разложилось и издает гнилой запах. И второй момент. Стихи Кедрина явились попыткой объяснить непостижимую мрачность собора через трагическое прошлое, и это ему удалось – легенда стала мифом. Но не для того ли существуют мифы, чтобы их разрушать? Даниил Андреев Таким «разрушителем» оказался Даниил Андреев, написавший стихотворение «Василий Блаженный», которое вошло в цикл «Русские боги». Андреев попытался связать воедино прошлое, настоящее и будущее собора. Много интересного можно увидеть в этом стихотворении, поражает его связь со всем прозвучавшим ранее. Мелькает в нем и лермонтовское сравнение храма с древесной отраслью: «Каждый столп – как вайи древа». Эта же строка напоминает нам и кедринских зодчих, начавших свою работу накануне Вербного (Пальмового) воскресенья, ведь вайи – это пальмовые листья, и именно их держали в руках встречающие Христа (в русской традиции пальмовые листья были заменены веточками вербы). Вспомним мы и историю празднования Вербного воскресенья на Руси, ведь храм Василия Блаженного крепко связан с этим праздником: сюда, на площадь перед ним, следовала праздничная процессия во главе с патриархом на лошади, ведомой под уздцы самим царем. Но главный вопрос, на который сумел ответить Даниил Андреев: почему же все-таки «радость начисто блекнет в сумраке притворов», и почему, несмотря на это, «есть улыбка в этом зодчестве». Улыбка вызвана происхождением храма, имеющим вовсе не материальные истоки: Этому цветку – отечество Только в кущах небосклона, Ибо он – само младенчество Богоизбранной души. Речь здесь, конечно, о душе русского народа, избранного Господом для сохранения православной веры. И храм этот – улыбка русского народа. Мрачность же его – угаданная зодчими «тьма народного пути», сокрытая за этой улыбкой. Через гул грядущих веков дух постиг и гром великого падения, и возращение в ангельские кущи, запечатленные в облике собора…

Григорий Шувалов

 

Tags: , ,

 

Share this Post